Дембельский альбом девушки, увлекающейся юмором

 

Андрей Синявский
(Абрам Терц)

Графоманы
(из рассказов о моей жизни)

(Отрывок)

┘По дороге в издательство я встретил поэта Галкина. Мы сдержанно раскланялись. И я думал пройти мимо, как вдруг он, догнав меня предложил съесть мороженое и выпить бутылку клюквенной за его счет.

Было жарко и душно. Пушкинский бульвар иссыхал. В воздухе чувствовалось дыхание приближающейся грозы. Мне это понравилось. Нужно запомнить, использовать: "В воздухе чувствовалось дыхание приближающейся грозы". Этой фразой я завершу роман "В поисках радости". Непременно вставлю, хоть прямо в гранки. Приближающаяся гроза оживляет пейзаж и звучит в унисон событиям: легкий намек на революцию, на любовь моего Владимира к Татьяне Кречет┘

Я знал за Галкиным слабость: свои сочинения он готов читать кому угодно √ даже контролеру в троллейбусе. Так и получилось. Пока я прохлаждался пломбиром и пил кислую воду, он успел на меня обрушить полтора десятка стихов. В них были "волосатые ноги", "пилястры" и "хризантемы". Больше ничего не запомнилось: обычная галиматья.

Стихи я не люблю. Они скверно действуют на мой ум, направляя его в ненужную сторону. Начинаешь думать в рифму, говорить в рифму, а это ужасно вредит √ особенно в создании прозы. Я старался по мере сил не слушать Галкина и, чтобы отвлечь себя от поэзии, начал к нему присматриваться: наблюдения над человеческой внешностью могут всегда пригодиться.

Передо мною качался на стуле типичный образец неудачника. Из почерневшего воротника торчала небритая шея. Толстые губы и сплюснутый нос сообщали ему нечто овечье. Читал он, неестественно, растягивая слова как в песне и закатывая от восторга белки. Он впал в состояние транса: его лицо перестало потеть, оно осунулось, приобрело серебристый, металлический отблеск.

Я боялся, что в кафетерии на нас обратят внимание, и предупреждающе кашлянул. Ничего не замечая, Галкин продолжал декламацию. Внезапно он споткнулся посередине строки и весь подался вперед, шлепая пустыми губами, хватая слово, вылетевшее из памяти, как хватают воздух утопающие перед тем, как пойти на дно. Вместо продолжения из него вырвался стон, полный боли и страсти:

- М-м-м-ы! √ Он не смог застопорить голос и сокрушительно промычал: - М-м-м-ы!

На этом все кончилось┘ Спустя мгновение Галкин уже говорил с нарочитой небрежностью:

- Как тебе понравилось, старик? Как тебе нравится моя графомания?

Он скептически улыбался. Но я то видел, я то заметил: грудная клетка у него ходуном ходила и виски сильно пульсировали. На них уже проступили свежие капли пота √ следы изнурения.

Я засмеялся и, спокойно посмеявшись сколько было нужно, - сказал:

- Очень странно, Семен, - сказал я. √ Очень, очень странно. Ты что же, свои труды, - я нарочито сказал "труды", - считаешь за графоманию?

- Да! Считаю. Считаю, черт побери!

- И ты согласен, чтобы все, все без исключения, называли тебя графоманом? Прямо в глаза? Графоман Галкин! Здравствуйте, графоман Семен Галкин! Ни за что не поверю.

- И напрасно! √ возвопил он, чему-то радуясь. Он радости он снялся с места и возбужденно приплясывал.

- И напрасно! И напрасно! Потому что нет никакой разницы. Да, да! Не спорь, я лучше знаю. Графомания! Болезнь √ говорят психиатры. Неизлечимое, злое влечение производить стихи, пьесы, романы √ наперекор всему свету. Какой талант, какой гений не страдал этим благородным недугом? И любой графоман, - заметь! √ самый паршивый, самый маленький графоманчик в глубине своего слабого сердца верит в свою гениальность. И кто знает, кто заранее может сказать?

- Ведь Шекспир или Пушкин какой-нибудь тоже были √ графоманами, гениальными графоманами┘ Просто им повезло. А если бы не повезло, если б не напечатали, что тогда?..

С безотчетным волнением следил я за выкрутасами Галкина. Что-то в них привлекало меня и отталкивало, попеременно. Я не знал, балагурит ли он, как всегда, или рассуждает всерьез.

Но Галкин уже скис. Галкин водворился за столик и взял мороженое. Оно растаяло к тому времени, перешло в сметану. Он выскребывал, он вылизывал свой картонный, свой промокший насквозь стаканчик и приговаривал между делом:

- Мимикрия, Павел Иванович. Средство самозащиты. Я не лезу в гении. Но мне надоело. Понимаешь √ надоело. Повсюду только и слышишь: графомания, графомания. Другим словом √ бездарно. А я говорю им √ не вслух, конечно, а про себя. В своей сокровенной душе говорю: - Подите вы все к чертовой матери! Есть же например, пьяницы, есть развратники, садисты, морфинисты┘ А я √ графоман! Как Пушкин, как Лев Толстой!┘ И оставьте меня в покое!.. -- Хочешь, старик, я почитаю тебе что-нибудь историческое? Из второй книги стихов. Ты знаешь мою вторую книгу?

Я прекрасно знал, что за всю жизнь Галкин не выпустил ни одной книги √ ни первой, ни второй. Переводы, правда, кое-какие бывали и стишок один в провинциальной газете по случаю годовщины, а более √ ничего. И знал я галкинскую привычку √ воображать себя настоящим писателем, с путем развития, с хронологией. Вторая книга, пятая книга √ по периодам. Тщеславное вранье графомана.

Мне не хотелось в ту минуту ставить его на место. Он выглядел таким несчастным. Я готов был из сострадания терпеть его вирши дальше. Но я спешил в издательство и мягко ему ответил:

- Давай лучше, Сема в другой раз почитаешь. А то мне скоро уходить. Меня ждут в издательстве.

И я рассказал вкратце, не афишируя, как у меня обстоят дела, в ту пору весьма обнадеживающе.

На Галкина моя новость не произвела впечатления. Или, быть может, из зависти он сделал вид, что не произвела.

- Эх! - сказал он, зевая и неприлично потягиваясь. √ Они тебя обещаниями двадцать лет кормят. Двадцать лет сулят напечатать, а ни одной книги не выпустили.

И снова влез на своего конька:

- В замечательной стране мы живем. Все пишут, пишут, и школьницы, и пенсионеры. С одним тут парнем познакомился. Рожа √ во! Кулаки √ во! Говорю ему: "Вы бы, дорогой товарищ, лучше боксом занялись. Большие деньги получите. Слава опять, же, поклонницы". А он свое: "Нет, - говорит, - у меня, - говорит, - другое призвание. Я рожден для поэзии". Понимаешь, - рожден! Все рождены! Общенародная склонность к изящной словесности. А знаешь, чему мы обязаны? √ Цензуре! Она, матушка, она родимая, всех нас приголубила. За границей проще, беспощаднее. Опубликует какой-нибудь лорд книжку верлибра, и сразу видно √ дерьмо. Никто не читает, никто не покупает, и займется лорд полезным трудом √ энергетикой, стоматологией┘ А мы живем всю жизнь в приятном неведении, льстимся надеждами┘ И это прекрасно! Само государство, черт побери, дает тебе право √ бесценнейшее право! √ считать себя непризнанным гением. И ты можешь всю. Жизнь, всю. Жизнь┘.

Я поднялся.

- Погоди! Постой! Одну секунду! Вот мы с тобой здесь разговаривали, друг на друга смотрели, а про себя об одном и том же, все об одном и том же непрерывно думали. Каждый думал? Ты √ графоман, а я √ гений. Я √ гений, а ты √ графоман.

- Меня, пожалуйста, графоманом не называй, - ответил я резко. √ Себя можешь считать кем угодно, а меня не касайся!┘

- Ну еще бы, еще бы┘

Его плечи тряслись в бесшумном истерическом смехе.
Мы расстались сухо, без рукопожатий, так же, как встретились.
Молоденькая секретарша подняла точеную бровь.

- Страустин? Павел Иванович? √ переспросила она, будто впервые слышала мое имя, и углубилась в ящик стола.

Дверь в кабинет редактора обитая дерматином, была чуть приотворена. Кастрированный редакторский тенор, мне хорошо знакомый, доносился оттуда под унылуютрескотню машинисток.

- ┘С точки зрения композиции. Еще сильнее хромаете с точки зрения языка. Солнце потело в тучах! Разве солнце может потеть? Да еще в тучах. Изучайте Чехова. С точки зрения сюжета √ почему ваша Настя выходит замуж за Птицина? И почему был убит лейтенант, этот самый. Как его звали?..

Второй голос ворчал, неуверенно сопротивляясь:

- Младший лейтенант Гребень. Под Вязьмой. Так оно и было на самом деле. Полная правда. Погиб ударом в живот. Фамилию немного исправил. Шпилькин звали. И Настя тоже была. Была такая Настя. Зинкой звали. Собрал жизненный опыт. Шестьдесят восемь лет. Полковник в отставке. Три войны, четыре ранения, две контузии в голову. Большой материал. Не пропадать же. На досуге приносить пользу. Композицию можно исправить. Язык переделать. Это вы правильно заметили. Солнце согласен вычеркнуть.

Как свой человек в издательском деле, я подмигнул секретарше:

- Кто это Зиночка? Очередной графоман? Бедный Севастьян Севастьяныч! Литературу атакуют полковники, отставные кавалеристы┘

Но та и бровью не повела, не пожелала войти в положение и даже не улыбнулась моей дружелюбной шутливости. Зиночка прихлопнула дверь, обтянутую дерматином, и, укладывая канцелярию в стол, официальным тоном ответила, что роман "В поисках радости" у них больше не числится. Якобы, неделю назад, отвергнутый издательством, он был переправлен ко мне домой вместе с критическим отзывом. Под этим фактом стояла подпись в книге курьера, в графе доставок.

- Вот посмотрите. Руку узнали? Ваша фамилия?

Руку я узнал и узнал горечь обмана и черную змею предательства, вписанную зелеными чернилами в графу доставок. "З.Страустина". Зинаида! Моя жена!.. Но сейчас мне было не до нее. Сейчас было важнее дать почувствовать этой вот Зиночке √ смазливенькой секретарше √ ее место в жизни и мое внутренне достоинство.

Девчонка, доступная любому корректору, а в дневные часы √ редактору, который имел обычай шлепать ее по спине, смеет меня учить! Шлепать по спине┘ Как человек, до конца отдавшийся высокому делу искусства, я был вполне свободен от этих низменных интересов. Но если бы мне посчастливилось напечатать "В поисках радости", я мог бы шлепать ее сколько угодно и она бы не возразила, и еще была бы польщена. Но я бы так не поступил, я бы придумал другое: я бы пригласил ее поначалу в Художественный театр, потом √ в прекрасном светло-сером костюме, под реверансы лакеев расслабил бы ее до потери сознания сухим грузинским вином. Потом, расслабленную, веду ее под руку в гостиницу, где для крупного писателя в любой день и час есть номер "люкс", и там, под балдахином, проделываю над ней все унизительные процедуры, какие только можно представить. Не потому что очень надо, а для одной справедливости. Тогда она поймет, с кем имеет дело. Тогда она не будет оскорблять человека, который гигантски выше ее, но не имеет пока возможностей доказать свое превосходство┘

Дверь, обделанная дерматином, неожиданно распахнулась. Оттуда вылетел полковник в отставке √ с белым ежиком на бронзовом черепе и с непомерно развитой грудью. На нем были прицеплены различные ордена: орден Боевого Красного Знамени, Орден Славы и еще другие. Встретишь такого на улице и ни за что не подумаешь, что он в свободное время приучает себя к романистике. Но теперь он был весь в поту и отдувался, как бронепоезд, а стыла его преследовал выхолощенный редакторский тенор:

- Чехова изучайте! Тургенева! Толстого Льва Николаевича!┘

Наступил удачный момент.

Я вылез из кресел и, наскоро пригладив затылок, крадучись двинул к щели, образованной бежавшим полковником. Каких-нибудь пять шагов, немного холодной решимости, и редактор, сидящий в укрытии, был бы у меня в руках. Первая фраза в юмористическом стиле у меня была уже заготовлена. Главное в этих случаях не выказывать робости, держаться непринужденно, с достоинством, на короткой ноге┘

Но, видно, тот день проходил под печальной звездой. Цербер, следивший за мной, бросился наперерез. Дерматиновый заслон очутился в распоряжении Зиночки раньше, чем я подоспел. Статное тело молодой секретарши, годное для позора, преградило мне путь.

- Пустите, пустите! √ вскричал я с надеждой. Что услышит редактор. √ Роман "В поисках радости" никем не мог быть отвергнут. Рукопись мне никто не возвращал. Это недоразумение, сплошное недоразумение┘

 

Я бы, наверное, в конце концов победил глупую девку. Но надо же было так случиться, чтобы в эту минуту в издательство собственной персоной ввалился писатель Б.

Мы начинали вместе, в одном литературном кружке. Над его лепетом тогда все хохотали. Он писал хуже всех, хуже, чем Галкин. И вот вам пожалуйста: через двадцать лет графоман Б. √ знаменитость, хотя за этот срок он исписался вконец и у меня не было сравнений, чтобы выразить крайнюю степень его бездарности.

Он был в прекрасном светло-сером костюме, с тростью из слоновой кости, его большая сытая морда, большелобая, толстощекая, излучала спокойствие и прохладу в разогретую атмосферу. Но я-то знал, что это за птица, и не мог сносить равнодушно его присутствие, вытеснявшее меня из комнаты, как солнечный свет вытесняет звезды с утреннего небосвода┘ Небосклона┘ Я чувствовал, что я исчезаю вместе с моими смятыми брюками, растворяюсь в пропотевших носках, таю в бледной улыбке, которая трусливо вылезла на мои соленые губы вопреки сознательному намерению.

Еще немного, и Б., чего доброго, снисходительно заговорил бы со мной о жене, о детях и предложил бы взаймы 50 рублей в память о нашем знакомстве. Чтобы совсем не исчезнуть в его глазах, выжидающих терпеливо, когда я первый повернуть к нему поздороваться, мне пришлось ретироваться. Я сказал дипломатично, будто что-то припоминая:

- Вот какое дело, - сказал я. √ Передайте, Зиночка вашему начальнику √ у меня нет времени. Нет времени с ним сегодня беседовать.

Но она уже натянулась всем телом в направлении писателя Б. Она кивала ему навстречу всеми своими завивками. Я не стал смотреть в ту сторону, куда она устремлялась, и не поворачивал головы┘

На лестнице моих ушей коснулся подозрительный смех. Зиночка взвизгивала так весело, точно ее щекотали. Ей вторило львиное рыканье преуспевающего графомана. Вскоре, к их голосам присоединился третий. Должно быть это редактор выбрался из засады и, шлепая Зиночку по спине, изогнутый в смешливом припадке, сам понемногу стал издавать слабые звуки┘

Я надкусил себе левую кисть, мстя за унижение, которое они мне причиняли. Яркий отпечаток зубов проступил на синей коже в виде белого ожерелья. В двух или в трех углублениях показалась кровь.

От этой глубокой боли мне сразу сделалось легче. Я вздохнул и подумал, что когда-нибудь напишу книгу, где выведу это трио в сатирических красках. Тогда они поймут, с кем имели дело, но будет поздно.

<<< Гости дорогие  | Зри в корень! >>>

╘ 1998, Irina Terentieva
Sponsored by Nevalink